В тот момент, когда медные стрелки оставленных на креденсе карманных часов не успевают подобраться ко времени сна,  когда голова его еще обращена к сухому перечню дел на грядущий день, и раньше, чем зачинщик непрошенного представления заявляет о себе пошло и во всеуслышание, Ликаон уже знает, какое испытание уготовано ему перед долгожданным покоем. Тем самым, которого так просят утомлённые за день забот кости.

Хьюго сверкает в софитах лунного света на его подоконнике, взаправду не нуждаясь ни в каком приглашении. Его запах теряется в прохладе ночи, в очередном незнакомом парфюме, чужих дорогих ароматах, поте и остатках кондиционера, не успевшего выветриться из костюма с последней стирки. Его запах теряется, но Ликаон безошибочно узнает его из тысячи, потому на спокойном лице нет и капли удивления, что, скорее всего, подливает в жадную до внимания чашу самомнения Хьюго непрошенное раздражение. Только еле заметное, почти неприличное движение аккуратно вычесанного после вечерней ванны хвоста выдаёт не то досаду, не то порочное любопытство.

Разноцветные глаза на бледном, как бумага, лице, несмотря на пепел давно сгоревших между ними мостов, всё ещё вынуждают Ликаона настороженно прислушиваться и излишне взволнованно приглядываться, задаваясь вопросами, которые едва ли должны теперь волновать главу известного в узких кругах агентства.

- Избавь меня от этой прелюдии, - в комнате никого нет кроме них, и Ликаон не успевает заметить, как быстро и стремительно утрачивает терпение и формальную сдержанность рядом с этим человеком. Хьюго и не подозревает, что в каждом последующем жесте его старого товарища как натянутая струна трепещет буря.

Ликаон аккуратно раскладывает на столе выписанные на бумаге пункты на день, закрывает ежедневник, выравнивает покоящуюся рядом ручку и планшет, желает было наконец добраться до окна и закрыть ставни, пока с нервным подергиванием ушей не останавливается, оборачиваясь к в конце концов гостю с надеждой, что тот вскоре покинет его, унося с собой весь доставленный беспорядок в его тщательно выверенный график.

- Твое дело настолько важное, что не может подождать до завтра? - осанка выпрямляется, рука привычно отводится за спину, тело почти незаметно входит в состояние готовности. Стена между ними едва способна рухнуть, даже если каждый кирпичик в ней кажется дрожит от потрясений последних дней.

Стена не рухнет.

Но отказать в помощи он не может.

Хьюго не из тех, кто легко доверяет и уж тем более приходит с просьбами, даже если они сухо и расчетливо служат лишь выгоде для его непостижимых планов. Как бы Ликаон не хотел отвести взгляд от этих обнаженных теней своего прошлого, он не может позволить им вновь затуманить разум. Эмоции нужно обуздать, инстинкты — усмирить. Только так можно сохранить ясность и не потерять из виду настоящую цель.

Почему он должен играть в этом приторно драматичном спектакле Ликаон не имеет понятия. Кончик его хвоста бьется в пассивном припадке бешенства на протяжении всех реплик великого актера невзрачной полуночной сцены. Ликаон все еще уверен, что Хьюго может справиться и без его помощи - они забыли о существовании друг друга на долгие годы и оба справлялись, судя по всему, вполне прекрасно, но мысли его летят дальше, будто и нет такой опции, как отказать, и где-то на задворках сознания это даже раздражает. Само присутствие Хьюго замыкает все вокруг на нем, ограничивает и подводит к единственному возможному ответу.

Ликаон делает глубокий и тихий вдох, чтобы покинутым после воздухом высказать свою обреченность в тишине кабинета.

- У нас нет комнаты для гостей, так что могу временно предложить свою. Мне бы так же хотелось знать точные сроки и предупредить, что я не потерплю каких-либо рисков в отношении членов агентства, а значит - не покидать пределы особняка входит в условия безопасности. Что касается господина Робина…

Ликаон встречается взглядом с банбу, за которым его глаза в какой-то момент не перестают следить, и начинает мельком вспоминать о необычайной привязанности его к маленькому помощнику агентства Виктория. Не будь в какой-то момент он сам свидетелем такого живого интереса, то воспринял бы активное желание встречи без опаски, но что-то в этих отношениях ему будто напоминает и не дает покоя, правда, пока ответ до сих пор скрывается под покровом тайны.

- Мажордом сейчас находится на станции подзарядки. Могу сопроводить твоего банбу и заодно захватить кое-что… необходимое, - кажется, Робин этому более чем рад, и, когда все условия улажены, Ликаон берется за выполнение своей части, не забыв перед уходом упомянуть не трогать и не переставлять его вещи.

***

Глухое постукивание металлических ног теперь уже без сопровождения крохотных ножек, которые до этого почти отчаянно поспевают за ним через все коридоры, чтобы скорее встретиться со своим другом, оповещают о его возвращении ясно, но достаточно деликатно. Удивительно, но кажется, что Хьюго, судя по его взаправду беззаботному виду, не пытается сунуть свой любопытный нос куда не следует. Впрочем, Ликон не думает, что это может стать проблемой. В конце концов где-то глубоко в нем высечено, будто в камне, знание, что он может доверять Хьюго.

- Завтрак в восемь, так что к этому времени я разбужу тебя и представлю остальным членам агентства, - перекладывая свежее постельное белье в одну руку, он открывает еще одну дверь в своем кабинете, которая ведет в тесноватую для его размеров спальню - впрочем, не то чтобы Ликон когда-либо нуждается в излишних удобствах. Быстрыми и отлаженными движениями он меняет постельное белье, оставляет на прикроватной тумбе  корзинку с мелочью для личной гигиены, и, наконец, полностью переводит свое внимание к самому непредсказуемому и от того не горячо желанному гостю.

- Ванная налево и прямо по коридору. На сегодня, думаю, что этого достаточно, а завтра разберемся с остальным.

Новые привычки спорят со старыми, с того самого момента, как они встречаются вновь. Ликаона преследует зудящее и нервное чувство, будто кто-то без остановки щелкает на телевизоре каналы то на новости, то на мыльную оперу. За столько лет он привыкает к своей роли, обязанностям и порядку, держится за них, но Хьюго будто никак не желает существовать на новом кропотливо расписанном полотне его новой жизни. Просто смотря на него, Ликаон чувствует, как что-то старое и проржавевшее бьется наружу.

Невыносимо.

- Если больше нет вопросов, то я собираюсь спать, - излишне резко, он бросает взгляд на настенные часы и возвращается мыслями к тому, что всегда успокаивает. План дня. Корректировка расписания. Учет новых условий. Контроль.

Утро, за исключением легкого гудения в спине после сна на узком диване, начинается строго по распорядку, потому что всё должно быть на своих местах. Даже в присутствии Хьюго.

Особенно — в его присутствии.

Закончив с утренними ритуалами, но перед тем, как приступить к обязанностям Ликаон замирает у входа в собственную спальню. Там, за дверью, которую в конце концов ему приходится открыть после трех вкрадчивых стуков, в беспорядке из одеяла, подушек и перекрученной простыни раскинута его трагедия. Картина, которую он давно знает, но забывает, а теперь - она вновь предстает перед ним, как тревожный сон - то ли кошмар, то ли режущая ностальгия. Признаться себе в последнем тяжело и добровольно невозможно.

— Семь тридцать. Тебе лучше поторопиться, если не хочешь пропустить завтрак, - удивительно как болезненная чуткость сна его старого друга не стирается со временем. Эта мысль неприятно оседает где-то на задворках сознания и неучтиво дополняет печальный портрет их истории.

Лучше об этом не думать.

Через пять минут в вычищенной до зеркального блеска кухне агентства звучит ритм, знакомый лишь ему: раскладывание посуды, шипение масла на сковороде, лёгкий звон ножа о разделочную доску. Ликаон, как всегда, работает молча — в хорошо подогнанной рубашке с закатанными рукавами и с безупречно прибранным мехом. Движения точны, словно заучены: нож ровно скользит по помидору, лезвие не издаёт ни единого лишнего звука, сковорода разогрета до нужной температуры еще до того, как в неё что-либо попадает.

Когда в дверной проем просачивается Рина - с виду невыспавшаяся, но очень хорошо скрывающая это под расслабленной улыбкой, Ликаон приветствует горничную в ответ. Ее мягкий, но цепкий взгляд молчаливо задает вопрос, изучая количество выставленной посуды, на что усмиренный ремнями хвост чуть раздраженно подрагивает на кончике.

— У нас неожиданный гость. Чуть позже я его вам представлю.

Сковорода принимает ломтики бекона с еле слышным вздохом, и вскоре кухня наполняется звуком жарки — спокойным, равномерным, будто секундомер. Когда слайсы подрумяниваются до аппетитной корочки, он аккуратно перекладывает их, отправляет в духовку белый хлеб для тостов. Яйца — уже взбитые, приправленные, без пены, без лишнего воздуха — ждут своей очереди. Фасоль в густом соусе он греет отдельно, в керамической миске на водяной бане, чтобы не нарушить текстуру.

Каждое блюдо занимает своё место: тосты — чуть левее центра, бекон — под углом, омлет — в фарфоровом кольце, чтобы не расплывался, фасоль — аккуратной горкой, помидоры — тонко нарезанные, строго справа. Ликаон не позволяет продуктам соприкасаться. Всё имеет границы.

Закончив, он вытирает поверхность, ставит чайник. На подносе — пять чашек: для себя, Рины, Корин, Эллен и — против воли — одна для Хьюго. Рядом с ней он оставляет чайную ложку и маленькую сахарницу, зная, что Хьюго, скорее всего, не оценит, но это ему точно понадобится.

Когда остальные члены агентства начинают стекаться в кухню, остается только собраться с духом и отправиться за Хьюго. Но прежде Ликаон выжидает короткий момент, когда все замечают лишнее место за столом.

— Сегодня и… какое-то время у нас будет гостить один мой давний товарищ. Из-за непростых обстоятельств ему нужно временное прикрытие. Я беру на себя ответственность за возможные неудобства. Прошу вашего понимания и терпения.

Реакцию коллег он считывает с трудом — разве что Эллен выразительно закатывает глаза: ей редко что-то приходится по душе. Однако когда он возвращается с Хьюго и представляет его остальным, нарастающее внимание скорее вызывает в нём неловкость, чем тревогу.

— Кажется, господин Хьюго любит сладкое так же, как Эллен, — Рина с улыбкой подмечает сходство, когда в чашку отправляется уже третья ложка сахара.

— Я в школу, — Эллен недовольно цокает, залпом допивает кофе, и встаёт. Ликаон, не колеблясь, следует за ней, достаёт из холодильника заранее подготовленный пакет с ланчем и ускользает вслед за уже ретировавшейся девушкой. Оставлять Хьюго наедине с любопытной Риной и нервной Корин ему не хочется, но вариантов нет.

Когда он возвращается, в кухне уже звучит актёрский смех Хьюго — громкий, преувеличенный. История, видимо, в самом разгаре, но Ликаон её не застаёт. Только взбудораженные и почти игривые взгляды девушек на мгновение окатывают его — возможно, к лучшему

— Кхм, Корин, ты не могла бы отправить посылки до обеда? Важно, чтобы они ушли пораньше. Рина, у нас назначена встреча в два у господина Ансуорда. Прошу заменить меня — нужно лишь подписать акт о выполненных работах. Утреннюю уборку, подготовку к вечеру Диккенса и экскурсию для гостя я возьму на себя. Объясню всё необходимое.

К сожалению, распорядок уже нарушен, и Ликаон собирает утро, как разбитый конструктор — бережно, терпеливо, методично.

Хьюго по правую от него руку режет своим взглядом, будто насмехаясь над этой попыткой.

— Как тебе завтрак? - вкрадчивый и ровный тон спорит со вздернутыми ушами, кончик одного из которых возмущенно, но предательски вздрагивает. Всего один раз, чуть заметно, но всё же.

— Рад слышать.

Тарелка Хьюго говорит больше, чем он сам. Ликаон бросает на нее быстрый взгляд, оценивая месиво из остатков — хаос, оставленный намеренно. Затем возвращается к Рине и расспрашивает о её планах на день. Буднично, строго, как требует распорядок. Но мысли цепляются за приторную ноту в голосе Хьюго, как язык — за занозу. Кажется, каждое его слово заточено, и ни одно — не случайно. Букет намёков, замешанный на старом ядe, растекается во рту тягучим, почти физически ощутимым привкусом.

Ликаон не подает виду, но знает: ближайшие дни будут непростыми.

Он все еще должен держать все под контролем. Потому, когда завтрак заканчивается, он собирает тарелки и чашки, встаёт к раковине и позволяет шуму воды заглушить остатки разговора. Только после того, как заканчивает, вспоминает, почему отдал эту обязанность Корин — даже сквозь перчатки шерсть промокает, и теперь мерзкое ощущение влаги намертво прилипает к ладоням, к запястьям, к самому дню, который ещё не успел начаться как следует.

***

— Это женское крыло. Здесь же отдельная ванная, — он ведет Хьюго по коридору, не оборачиваясь. — Прошу сюда не заходить без нужды, чтобы не смущать девушек. Здесь — библиотека. Там — бытовка. Далее — техническое помещение для хранения и обслуживания оборудования. Комната для банбу, с подзарядкой и прочим. В той стороне гостиная, еще одна уборная. Кухню ты видел… на этом, пожалуй, все.

Он останавливается у лестницы, как у черты, отделяющей нужное от лишнего. Хочется продолжить держать дистанцию, потому что за ней — только трещины. Если перейти к чему-то личному, между ними — все закончится катастрофой. Как всегда.

Прочищая горло, Ликаон сверяется с карманными часами — привычное, точное движение и необходимая возможность избежать встречи глазами с тем, кто все еще помнит его настоящего.

- Мне пора заняться почтой. Я буду в своем кабинете, если понадоблюсь.

Ликаон еще не знает, что разминется с Хьюго ненадолго, но, вернувшись к работе, он будто ощущает это в воздухе, потому подсознательно жадно ловит его глубоким вдохом, пока там не запахнет его маленькой погибелью.

***
Рутина начинается с пересмотра договоров и писем. На какие-то он отвечает электронными сообщениями, но большинство Ликаон все равно пишет от руки. Может, показаться, что это некая причуда, но в их век чернила и бумага часто оказываются надежней всякой защиты от взлома.

Почтовая корзина уже пуста наполовину, когда ручка начинает скользить увереннее, и буквы ложатся ровнее — Ликаон выдыхает с почти незаметным облегчением. Плечи медленно опускаются, между лопатками распускается тепло, не от солнца, согревающего лучами из окна, а от того самого чувства устойчивости, к которому он стремится каждое утро.

Когда он берется за проверку приглашений на ужин господина Солсбери, то слегка сжимает челюсть. Чернильное пятно в нижнем углу раздражает — непростительная небрежность, но не его. Чужая ошибка. И все же даже эта клякса бросает вызов — мелкий беспорядок в идеально выстроенной системе. Он аккуратно переписывает все начисто, не давая себе спуску, ведь только так можно заглушить внутреннее дрожание.

Но уже началось.

Мысленно он возвращается к завтраку, к взгляду, который не дает покоя. Те глаза — слишком яркие, слишком цепкие, слишком… честные в своей фальши. Ликаон знает, как Хьюго играет — научился видеть это давно, но от этого не легче. Наоборот. С каждым шагом в сторону собственной сдержанности он будто слышит, как где-то трещит хрупкое стекло: не от боли — от напряжения.

Он знал, что будет трудно. Он знал, но не рассчитывал, что раздражать будет все — даже то, как Хьюго сидит за столом, как берет вилку, как дышит, как смеется. Ликаон тщательно прячется за привычками, отгораживает от себя этот болезненный призрак.

И все же.

Все же именно это возвращение обостряет в нем то, на что он столько лет уговаривает себя не надеяться. Хьюго не сошел с ума, он жив, и он рядом. Этого должно быть достаточно, чтобы успокоиться. Это должно принести облегчение. Почему же вместо этого его будто сжигает изнутри?

Пальцы с аккуратно подстриженными когтями поправляют стопку писем, взгляд машинально фиксирует мелкий перекос бумаги, и движение выправляет его без единой заминки. Ему нужно, чтобы все было ровно. Если он даст себе хотя бы одну слабину - все рассыплется. Потому что Ликаон знает, что не справится, если позволит чувствам захватить разум.

Он уже почти успокоился. Почти.

За дверью кабинета едва слышно скрипит половица, все напряжение возвращается в одно мгновение — как будто его пронзили током. Не глядя, он знает, кто там. Эта походка, этот запах. Тень прошлого, неуместно живущая в настоящем.

Но он не поднимает головы. Не сразу.

Ведь если снова встретиться взглядом, все то, что он выстраивает последние годы — тишину, привычки, порядок — может сгореть. Вновь.

А он пока не готов.

Хьюго обожает внимание, даже если его зрители, лишь мираж и плод фантазий. Каждый его жест, звук голоса — спектакль, где он, выворачивается наизнанку, но настоящего человека там нет, а все та же притворная маска. Раньше Ликаон не придает этому значение, потому что сам сидит в зрительном зале, но теперь непрошенный артист навязчиво лезет под руку в буквальном смысле. Он лишь надеется, что Хьюго наскучит тишина зала, но тот настойчив, а терпение Ликаона на исходе.

Движение рождается прежде, чем мысль. Когтистая ладонь с глухим шлепком прижимает руку Хьюго к столешнице, как назойливую, возомнившую невесть что добычу. Воздух дрожит. Письмо сморщивается, перья и ручки разлетаются с треском, а чернильница опрокидывается, расплескивая свои густые черные внутренности. Взгляд Ликаона звенит, как металл в ударе. Шерсть поднимается иглами, уши рвутся вверх. Челюсть смыкается так, что слышно, как скрипят зубы. В нём проступает волк, которому достаточно лишь дуновения, чтобы сорваться в яростный оскал.

Проходит секунда, две — прежде чем он осознает, что натворил, и только тогда отпускает Хьюго, позволяя себе сдержанно принять собственную ошибку. Смотреть на причину срыва — выше сил. Легче заняться тем, что можно исправить.

Молча, с почти показным хладнокровием, он расставляет предметы по местам, собирает сохранившиеся письма, отправляет испорченные в корзину. Из ящика достает пачку влажных салфеток, вытирает пролитое. Вся остальная канцелярия тоже находит свое место, и через минуту рабочий стол снова бликует чистотой и порядком — ущерб ликвидирован, чего не сказать о поселившейся в нем дисфории. Чувство почти освежающее - его давно ничто так не выводило из себя.

— Хьюго, — голос на удивление вновь сухой и ровный, — могу предположить, что тебе невыносимо скучно, но займись чем-нибудь, что не мешает работе агентства.

На удивление спокойно Ликаон одергивает жилет, привычно проверяет безупречность вида — и обнаруживает новое раздражение: расплывшееся чернильное пятно на груди. Выводить его будет не просто, но сейчас он просто не может заняться этим - расписание и так идет ко всем чертям. Тяжелый вздох - единственное, что он позволяет себе и теперь расстегивает тугие пуговицы, чтобы снять испачканную одежду и отложить ее на спинку стула, следом отправляется и галстук — теперь совсем не сочетающийся с рубашкой. Становится душно то ли от всех этих хлопот, то ли от собственной вспышки ярости, но каким-то образом прибрав весь бардак, Ликаон находит равновесие и теперь со смирением настоящего управляющего смотрит на Хьюго.

— Хочу выразиться предельно ясно: если продолжишь в том же духе, на завтрак, обед и ужин у тебя будут капустные оладьи, брокколи и тушеные перцы.

Почти дразня, Ликаон театрально возводит глаза к потолку, когтистые пальцы задумчиво касаются его подбородка, изображая идеальную картину глубоких размышлений.

— Хотя… у госпожи Ли сегодня скидка на кабачки. Давно у нас не было овощного рагу.